Княжна Элиза (duchesselisa) wrote,
Княжна Элиза
duchesselisa

Categories:

Черноокая Катрин




Екатерина Сушкова слыла в свете кокеткой, влюбленной в балы и танцы. Многие считали ее пустой, полагая, что за внешней красотой и веселостью скрывается посредственная натура. Но мало кто мог подозревать, что за яркой внешностью скрывается очень одинокая израненная душа.

Родилась Екатерина в победном 1812 году в Симбирске. Ее отец был ополченцем из очень скромного рода, мать же происходила из знатной и богатой семьи Долгоруковых. Родители Анастасии Павловны Долгоруковой были против выбора дочери, они предполагали для нее лучшую партию, но юная княжна настояла на своем. О, сколько раз она потом сожалела о своем непослушании родительской воле... Брак по страстной взаимной любви оказался настоящим кошмаром. Александр Васильевич Сушков был заядлым картежником и дуэлянтом. Когда ему везло в картах - он закатывал пиры и проматывал весь свой выигрыш в одну ночь, когда не везло - мог проиграть буквально все - супруге приходилось прятать деньги в туфельках дочери, чтобы наутро дети не остались без завтрака. "Как все игроки — отец беспрестанно переходил от нищеты к богатству, от отчаяния к восторгу, а матушка всегда была равно несчастна и грустна".

Маленькая Катя была счастлива лишь когда находилась в окружении родственников своей матери: "В спальной у бабушки по стенам были развешаны портреты всех возможных князей Долгоруких и князей Ромодановских. Более всех памятны мне черты и одежды Кесаря Ромодановского и князя Якова Долгорукого в напудренных париках и бархатных кафтанах; да еще какой то князь Долгорукий, бледный и худой, в монашеской одежде, — вид его наводил на меня ужас и я всегда старалась усесться спиной к нему. Бабушка любила толковать о своих предках, об их роскошном житье, об их славе, богатстве, о милостях к ним наших царей и императоров, так что эти рассказы мало-по-малу вселили во мне такую живую страсть к ним, или лучше сказать к их титулу и их знатности, что первое мое горе было то, зачем я не княжна".

Но особенно девочка любила общество своей 100-летней прабабки, Анастасии Ивановны Долгорукой и могла постоянно слушать бесконечные рассказы о юности Анастасии Ивановны и ее роскошной жизни во времена императрицы Екатерины I.


А родственников отца Катя дичилась и побаивалась, впрочем, сами они приложили к этому немало усилий. "Да, любила я эти обеды; тогда съезжались к нам все родные матери — Долгорукие, Горчаковы, Трубецкие и проч., все они были такие нарядные, раздушенные, ласковые, так тихо говорили, так мило смотрели, так приветливо кланялись, что с самого раннего возраста я привязалась к знати, по одному только имени судила о людях и воображала, что графиня или княгиня не может, не вправе даже вымолвить грубого слова, не только сделать что-нибудь предосудительное; к этому убеждению примешалось и сравнение знатных родных с приятелями и даже некоторыми родными отца".


Блестящая родня матери восможно казалась девочке столь притягательной потому что она инстинктивно тянулась ко всему красивому: "Ужасно любила я наряжаться: не отойду бывало от зеркала; если мне пришпилят лишний бантик, так бывало любуюсь к собой и им. Нехорошо, если рано втолкуют девочке, что она почти красавица; не понимая вполне, что значит быть красавицей, считаешь себя во всем лучше других и тем заготовляешь себе для будущего много разочарования и горя".


Катя очень любила свою матушку, но отец и его родственники навсегда разлучили их - посчитав, что болезненная и слабая женщина не сможет нормально воспитать детей. Катю отдали на воспитание одной из теток, Марье Васильевне, ее сестру Лизу - в Смольный институт. Нужно сказать, что Лизе повезло больше, потому как тетка очень халотно относилась к воспитанию племянницы - девочку толком не выучили ни поведению в обществе, ни музыке, ни языкам. Все ее образование сводилось к самообразованию. Только перед вступлением в свет для Кати нашли наставницу, которая обучила к выездам и аристократическому общению.








"Я оживала, бывало, когда меня отвозили на денек или на два к княгине Варваре Юрьевне Горчаковой; там я знала, я чувствовала, что любили мать мою, там я говорила о ней, там я делалась сама собой и плакала, и смеялась, и бегала, и болтала, писала к ней страстные письма; мне тоже передавали ее записки, потому что у отца цензура была строгая над перепиской матери с восьмилетней дочерью. Иногда письма ее рвались на клочки, и он даже не говорил мне, что в них заключалось; мои письма подвергались той же участи, если в них я высказывала свою любовь, свою грусть; кончилось тем, что, выключая писем, писанных у княгини, проходили месяцы и она, бедная, получала от меня только циркуляры о моем здоровье, весельи и баловстве отца и его родни".


Девочка очень скучала по матушке и попросила прислать ее портрет. Лаковую миниатюру передали от матушки родственники, но когда отец об этом узнал - разломал портрет на куски и бросил их в огонь.

У тетки Катя большую часть времени проводила в одиночестве. Единственной ее отрадой стало чтение и мечты о встрече с матушкой и конечно о прекрасном принце, который увезет ее в свою страну подальше от тетки: "Я сидела не шевелясь и вытверживала почти наизусть имена иностранных принцев в календаре, отмечала крестиками тех, которые более подходили ко мне по летам; начитавшись без разбору романов и комедий, я возмечтала, что когда-нибудь вдруг предстанет передо мной принц — и я тоже сделаюсь принцессой; стыдно признаться, что подобная фантазия занимала меня с десятилетнего возраста до вступления в свет, и когда только я не думала о матери моей, то всей душой предавалась созерцанию моего принца: то представляла его беленьким, хорошеньким, то вдруг являлся он мне грозным, страшным, убивал всех, щадил меня одну и увозил в свое государство".

Едва Кате исполнилось 16 лет, ее стали вывозить в свет. Успех Катеньки Сушковой был оглушительным.

"Первый мой выезд был на бал к Хвостовым. И теперь еще не могу без трепета вспомнить, как замирало мое бедное сердце во весь этот памятный для меня день, 1-го января 1829 года. Я провела его, глядясь в зеркало и любуясь первым своим бальным нарядом; платье мое было белое кисейное, обложенное сверх рубца à la grecque из узеньких атласных руло, и с огромным бантом на груди; мне казалось, что никто не мог быть наряднее меня.







Войдя в ярко освещенную залу, у меня потемнело в глазах, зазвенело в ушах; я вся дрожала. Хозяйка и дочь ее старались ободрить меня своим ласковым приемом и вниманием. Когда же я уселась и окинула взором залу, я готова была хоть сейчас уехать домой и даже с радостью, я не знала ни одной из дам и из девушек, а из знакомых мужчин был только один. «Протанцую, думала я, один только танец, не промолвлю ни словечка, вот и останется мне лестное воспоминание о моем первом бале». Но боязнь эта скоро исчезла, дамы и девушки заговорили со мной первые (тогда еще не существовала в свете претензия говорить и танцовать только с представленным лицом), а кавалеры беспрестанно подбегали, расшаркивались и говорили: «la première, la seconde, la troisième contredanse». Добрый мой дядя, Николай, как нянька ухаживал за мной и радовался моим успехам. Первое мое явление в свет было блистательно, меня заметили и не забыли".


От кавалеров не было отбоя - Катенькой восхищались, о чести танцевать с ней мечтали, ей посвящали стихи и делали предложения, но она никого не выделяла, ко всем относилась очень ровно. Тетка, Мария Васильевна с одной стороны мечтала поскорее удачно выдать замуж племянницу, с другой - отказывала всем, кому сама Катя хоть немного симпатизировала.


"В эту зиму были блистательные балы у генерал-адъютанта Депрерадовича, иногда даже удостаивался он посещением в. к. Михаила Павловича. Его высочество изволило меня заметить и отличить от других, сказав: «elle est charmante, elle a des manières si dislinguées». Никогда тетка не была так нежна ко мне, как в этот вечер, беспрестанно подбегала поправлять волосы, цветы, словом суетилась много, вероятно, для того, чтоб и ее заметил великий князь.

Когда же мы возвратились домой, она стала хвалить, превозносить меня, по обыкновению приговаривая: «а всем, решительно всем ты мне обязана, я одна тебя воспитала, тебя образовала, вот и пошла в люди; если бы не я, ты бы пропала, как былиночка» (любимое сравнение Марьи Васильевны). Когда же она сердилась, то сравнивала меня с червяком, которого всякий имеет право раздавить".



Не удивительно, что Катрин всегда так стремилась как можно меньше времени проводить у тетки:

"Многие упрекают меня в сильной привязанности к свету; да, я люблю его, я жажду балов, выездов, шума, толпы, но я люблю их, как угар, как опьянение, как свободу. В толпе мне дышится свободнее. Вы, все вы, взлелеянные родительской, нежностью, вы не поймете меня! Вы возвращаетесь домой весело, спокойно, есть кому порадоваться вашими успехами, есть вам с кем посоветоваться, есть кому вас приголубить, когда вы обманетесь в надежде, — а я дома более одинока. чем в свете: зато, с каким стесненным сердцем я всегда возвращаюсь домой. Нет, поверьте мне, не завидуйте, а главное не осуждайте тех, которые кажутся слишком привязанными к свету, — это верная примета, что нет им отрады дома!"

В осознании своей красоты, в умении нравиться Катенька находила отраду. Она была хороша собой, прекрасно танцевала, у нее были большие черные глаза и длинные темные волосы до пят. Волосы были ее особенной гордостью и она не упускала возможности продемонстрировать их красоту: "За ужином у тетки Хитровой, я побилась об заклад с добрым старичком, князем Лобановым- Ростовским, о пуде конфект, за то, что у меня нет ни одного фальшивого волоска на голове, и вот после ужина все барышни, в надежде уличить меня, принялись трепать мои волосы, дергать, мучить, колоть; я со спартанской твердостью вынесла всю эту пытку и предстала обществу покрытая с головы до ног моей чудной косой. Вес ахали, все удивлялись, один Мишель (Лермонтов)пробормотал сквозь зубы: «какое кокетство!»








Александра Верещагина



В Москве Екатерина Александровна близко подружилась с Александрой Верещагиной, Сашенькой, как называли ее близкие. У Сашеньки же Катя познакомилась и с "неуклюжим, косолапым мальчиком" Мишелем Лермонтовым. Мишель безнадежно влюбился в светскую красавицу Катеньку, но она и Сашенька Верещагина только посмеивались и шутили над ним, считая его совсем еще маленьким мальчиком. В тот год на лето Катенька выехала со своей подругой в усадьбу Середниково, где гостил и Мишель с бабушкой Арсеньевой.

Мишель посвящает черноокой красавице стихотворения, она их принимает снисходительно, но без особого восторга, она советует Мишелю оттачивать свое поэтическое искусство, потому как пока стихи его еще в младенчестве. Сама же Катрин очень часто подчеркивает их разницу в возрасте: "Мне восемнадцать лет, я уже две зимы выезжаю в свет, а вы еще стоите на пороге этого спета и не так то скоро его перешагнете". Пройдет несколько лет и эти ее слова будут обращены против нее.







После этого лета неуклюжий Мишель на долгое время исчезает из жизни Екатерины Александровны, а она возвращается в водоворот светской жизни.

В новогоднюю ночь 1832 года Екатерина Алексеевна, вероятно, вдохновленная "Светланой" В.А. Жуковского, решила погадать на суженого. Во сне ей действительно привиделся человек, которого она в скором времени встретила на бале. Это был конногвардеец Н.Г. Головин. Однако же, связать свою судьбу с Головиным не получилось - вот и верь после этого гаданиям и суевериям. Хотя, девушка и мечтала навсегда уехать из теткиного дома, а замужество было единственной возможностью это сделать, но сама она признавалась, что "не понимала возможности выдти замуж любя другого, и такая свадьба мне казалась мрачнее бала без кавалергардов". И ведь действительно мысли Екатерины Александровны в то время занимал не кавалергард Головин, а родственник подруги Сашеньки, Алексей Лопухин. Свои сердечные тайны Катрин поверяет подруге Сашеньке. Знала бы она, какие интриги плетет подруга за ее спиной!

Родственники против брака с Лопухиным, но молодые люди влюблены и решают любой ценой добиться разрешения на брак. В один из блестящих петербургских сезонов на балу появляется Мишель Лермонтов. Он возмужал, изменился, в нем появился светский лоск. Но самое неожиданное - он все знает о планах Лопухина и Катеньки, сам Мишель уверяет, что друг Лопухин не имеет от него тайн, но на самом деле это вероломная подруга Сашенька посвятила его в секреты Катрин. Мишель открыто высмеивает своего друга и уверяет, что не будь Лопухин богат, Катрин его не заметила бы, при этом он преследует барышню на всех балах, является с визитами и уверяет ее в своей пламенной любви.


"Во время бессонницы своей, я стала сравнивать Л[опу]хина с Лермонтовым; к чему говорить, на чьей стороне был перевес? Все нападки Мишеля на ум Л[опу]хина, на его ничтожество в обществе, все, выключая его богатства, было уже для меня доступно и даже казалось довольно основательным; его же доверие к нему непростительно глупым и смешным. Поэтому я уже не далеко была от измены, но еще совершенно не понимала состояние моего сердца".


Коварный план сработал. В сердце Катрин закрались сомнения. К приезду Лопухина в Петербург она уже совершенно сбита с толку и жалеет о том, что почти согласилась на его предложение в своем последнем письме.


"Я провела ужасные две недели между двумя этими страстями. Л[опу]хин трогал меня своею преданностью, покорностью, смирением, но иногда у него проявлялись проблески ревности. Лермонтов же поработил меня совершенно своей взыскательностью, своими капризами, он не молил, но требовал любви, он не преклонялся, как Л[опу]хин, перед моей волей, но налагал на меня свои тяжелые оковы, говорил, что не понимает ревности, но беспрестанно терзал меня сомнением и насмешками.

Меня приводило в большое недоумение то, что они никогда не встречались у нас, а лишь только один уедет, другой сейчас войдет. Когда же ни одного из них не было у меня на глазах, я просто не знала, куда деваться от мучительного беспокойства. Дуэль между ними была моей господствующей мыслью. Я высказала спои страдания Лермонтову и упросила его почаще проезжать мимо наших окон; он жил дома за три от нас. Я так привыкла к скрипу его саней, к крику его кучера, что, не глядя в окошко, знала его приближение и иногда, издали завидя развевающийся белый султан и махание батистовым платком, я успокаивалась на несколько времени. Мне казалось, что я так глубоко сохранила в душе моей предпочтение к нему под личиной равнодушия и насмешливости, что он не имел ни малейшего повода подозревать это предпочтение, а между тем я высказывала ему свою душу без собственного сознания и он узнал прежде меня самой, что все мои опасения были для него одного.








Мне было также непонятно ослепление всех родных на его счет, особливо же со стороны Марьи Васильевны. Она терпеть не могла Лермонтова, но считала его ничтожным и неопасным мальчишкой, принимала его немножко свысока, но, боясь его эпиграмм, свободно допускала его разговаривать со мною; при Л[опу]хине она сторожила меня, не давала почти случая сказать двух слов друг другу, а с Мишелем оставляла целые вечера вдвоем! Теперь, когда я более узнала жизнь и поняла людей, я еще благодарна Лермонтову, несмотря на то, что он убил во мне сердце, душу, разрушил все мечты, все надежды, но он мог и совершенно погубить меня и не сделал этого".

Когда же Лермонтов узнал, что Катрин уже готова объясниться с Лопухиным и твердо отказать ему, он начал попросту издеваться на девушкой:

"Он всеми возможными, самыми ничтожными средствами тиранил меня; гладко зачесанные волосы не шли ко мне; он требовал, чтоб я всегда так чесалась; мне сшили пунцовое платье и к нему прибавили зеленый венок с золотыми желудями; для одного раза в зиму этот наряд был хорош, но Лермонтов настаивал, чтобы я на все балы надевала его — и, несмотря на ворчанье Марьи Васильевны и пересуды моих приятельниц, я постоянно являлась в этом театральном костюме, движимая уверениями Мишеля, который повторял: «что вам до других, если вы мне так нравитесь?"

Когда же с Катрин окончательно рассорилась с Лопухиным (а случилось это тоже не без вмешательства Лермонтова). "Я нашла почти жестоким с его стороны, выставлять и толковать мне, «как я необдуманно поступила, отказав Л[опу]хину, какая была бы это для меня, бедной сироты, блестящая партия, как бы я всегда была облита бриллиантами, окутана шалями, окружена роскошью».

"Ты поменяла кукушку на ястреба" - сказала одна из подруг Катрин, узнав о разрыве с Лопухиным. Что же, она действительно была влюблена, прощала Мишелю все его колкости, дурной нрав, пренебрежение и холодность, которые он неизменно выказывал в общении с ней с тех пор, как понял, что совершенно очаровал ее.


Трагическая развязка наступила, когда тетушке Марье Васильевне подали анонимное письмо, адресованное Катрин:


«Милостивая государыня,
Екатерина Александровна!
«Позвольте человеку, глубоко вам сочувствующему, уважающему вас и умеющему ценить ваше сердце и благородство, предупредить вас, что вы стоите на краю пропасти, что любовь ваша к нему (известная всему Петербургу, кроме родных ваших) погубит вас. Вы и теперь уже много потеряли во мнении света, оттого, что не умеете и даже не хотите скрывать вашей страсти к нему.

Поверьте, он недостоин вас. Для него нет ничего святого, он никого не любит. Его господствующая страсть: господствовать над всеми и не щадить никого для удовлетворения своего самолюбия.

Я знал его прежде чем вы, он был тогда и моложе и неопытнее, что, однако же, не помешало ему погубить девушку, во всем равную вам и по уму и по красоте. Он увез ее от семейства и, натешившись ею, бросил.

Опомнитесь, придите в себя, уверьтесь, что и вас ожидает такая же участь. На вас вчуже жаль смотреть. О, зачем, зачем вы его так полюбили? Зачем принесли ему в жертву сердце, преданное вам и достойное вас.

Одно участие побудило меня писать к вам; авось, еще не поздно! Я ничего не имею против него, кроме презрения, которое он вполне заслуживает. Он не женится на вас, поверьте мне; покажите ему это письмо, он прикинется невинным, обиженным, забросает вас страстными уверениями, потом объявит вам, что бабушка не дает ему согласия на брак; в заключение прочтет вам длинную проповедь или просто признается, что он притворялся, да еще посмеется над вами и — это лучший исход, которого вы можете надеяться и которого от души желает вам:

Ваш неизвестный, но преданный вам друг NN».



Родные принялись допрашивать Катеньку, что означает это письмо и о ком может идти в нем речь. Лермонтова всерьез в доме тетушки не воспринимали, о былой симпатии к Лопухину не знали. Катенька молчала. В ее вещах устроили обыск, перечитали все ее личные письма, но так ничего и не нашли. Письмо это написал сам Лермонтов, так он разыграл развязку своего не написанного, а прожитого романа. Катрин сразу узнала его почерк, но смолчала.

"Я была отвержена всем семейством: со мной не говорили, на меня не смотрели (хотя и зорко караулили), мне даже не позволяли обедать за общим столом, как будто мое присутствие могло осквернить и замарать их! А бог видел, кто из нас был чище и правее".





В самый первый день Христова Воскресения была такая вьюга, такая метель, что десятки людей погибли на улицах, занесенные снегом; я так была настроена, что во всем этом видела грустное предзнаменование для меня.

Я с особенной радостью и живейшим нетерпением собиралась в следующую среду на бал; так давно не видалась я с Мишелем, и, вопреки всех и вся, решила в уме своем танцовать с ним мазурку. Приезжаем на бал, — его еще там не было…

Не знаю, достанет ли у меня сил рассказать все, что я выстрадала в этот вечер. Вообще я пишу вкратце, выпускаю многие разговоры, но у меня есть заветная тетрадка, в которую я вписывала, по нескольку раз в день, все его слова, все, что я слышала о нем; мне тяжело вторично воспоминанием перечувствовать былое и я спешу только довести до конца главные факты этого переворота в моей жизни.

Я танцовала, когда Мишель приехал; как стукнуло мне в сердце, когда он прошел мимо меня и… не заметил меня! Я не хотела верить своим глазам и подумала, что он действительно проглядел меня. Кончив танцовать, я села на самое видное место и стала пожирать его глазами, он и не смотрит в мою сторону; глаза наши встретились, я улыбнулась, — он отворотился. Что было со мной, я не знаю и не могу передать всей горечи моих ощущений; голова пошла кругом, сердце замерло, в ушах зашумело, я предчувствовала что то не доброе, я готова была заплакать, но толпа окружала меня, музыка гремела, зала блистала огнем, нарядами, все казались веселыми, счастливыми… Вот тут то в первый раз поняла я, как тяжело притворяться и стараться сохранить беспечно-равнодушный вид; однако же, это мне удалось, но, боже мой; чего мне стоило это притворство! Не всех я успела обмануть; я на несколько минут ушла в уборную, чтоб там свободно вздохнуть; за мной последовали мои милые бальные приятельницы, Лиза Б. и Сашенька Ж.

— Что с тобой? Что с вами обоими сделалось? — приставали они ко мне.
— Не знаю, — отвечала я и зарыдала перед ними.
— Я улажу все дело, — сказала Сашенька.
— И я буду о том же стараться, — подхватила Лиза.

И в самом деле, в мазурке они беспрестанно подводили ко мне Мишеля. Особливо ценила я эту жертву со стороны Лизы. Она сама страстно любила Лермонтова, однако же, уступала мне свою очередь протанцовать с ним, не принимала передо мною торжествующего вида, но сочувствовала моему отчаянию и просила прощения за то, что в этот вечер он за ней ухаживал более, чем за другими, — она поневоле сделалась моей соперницей. Зато теперь, когда бедная Лиза сгубила себя для него, потеряна для родных и для света, как бы я была счастлива, если бы мне привелось случайно ее встретить, пожать ей руку, показать ей мое живейшее участие не в одном разочаровании, но в истинном бедствии. Бедная Лиза! Не было у нее довольно силы характера, чтобы противостоять ему — и она погибла.

Когда в фигуре названий Лермонтов подошел ко мне с двумя товарищами и, зло улыбаясь и холодно смотря на меня, сказал: haine, mépris et vengeance я, конечно, выбрала vengeance, как благороднейшее из этих ужасных чувств.
— Вы несправедливы и жестоки, — сказала я ему.
— Я теперь такой же, как был всегда.
— Неужели вы всегда меня ненавидели, презирали? За что вам мстить мне?
— Вы ошибаетесь, я не переменился, да и к чему было меняться; напыщенные роли тяжелы и не под силу мне; я действовал откровенно, но вы так охраняемы родными, так недоступны, так изучили теорию любить с их дозволения, что мне нечего делать, когда меня не принимают.
— Неужели вы сомневаетесь в моей любви?
— Благодарю за такую любовь!
Он довел меня до места и, кланяясь, шепнул мне:
— Но лишний пленник вам дороже!
В мою очередь я подвела ему двух дам и сказала: pardon, dévonement, résignation.
On выбрал résignation, т. е. меня, и, язвительно улыбаясь, сказал:
— Как скоро вы покоряетесь судьбе, вы будете очень счастливы!
— Мишель, не мучьте меня, скажите прямо, за что вы сердитесь?
— Имею ли я право сердиться на вас? Я доволен всем и всеми и даже благодарен вам;— за все благодарен.








Он уж больше не говорил со мной в этот вечер. Я не могу дать и малейшего понятия о тогдашних моих страданиях; в один миг я утратила все и утратила так неожиданно, так незаслуженно! Он знал, как глубоко, как горячо я его любила; к чему же мучить меня недовернем, упрекать в кокетстве? Не по его ли советам я действовала, поссорясь с Л[опу]хиным? С той самой минуты, как сердце мое отдалось Мишелю, я жила им одним, или воспоминанием о нем, все вокруг меня сияло в его присутствии и меркло без него.
И эту грустную ночь я не могла ни на минуту сомкнуть глаз. Я истощила все средства, чтоб найти причины его перемены, его раздражительности — и не находила.
«Уж не испытание ли это?» — мелькнуло у меня в голове, и благодатная эта мысль несколько успокоила меня. — «Пускай испытывает меня, сколько хочет, — сказала я себе; — не боюсь; при первом же свидании я расскажу ему, как я страдала, как терзалась, но скоро отгадала его злое намерение испытания и что ни холодность его, ни даже дерзость его не могли ни на минуту изменить моих чувств к нему».
Как я переродилась; куда девалась моя гордость, моя самоуверенность, моя насмешливость! Я готова была стать перед ним на колени, лишь бы он ласково взглянул на меня!

Долго ждала я желаемой встречи и дождалась, но он все не глядел и не смотрел на меня, — не было возможности заговорить с ним. Так прошло несколько скучных вечеров, наконец, выпал удобный случай и я спросила его:

— Ради бога, разрешите мое сомнение, скажите, за что вы сердитесь? Я готова просить у вас прощения, но выносить эту пытку и не знать за что, — это невыносимо. Отвечайте, успокойте меня!

— Я ничего не имею против вас; что прошло, того не воротишь, да я ничего уж и не требую, словом, я вас больше не люблю, да, кажется, и никогда не любил.
— Вы жестоки, Михаил Юрьевич; отнимайте у меня настоящее и будущее, но прошедшее мое, оно одно мне осталось и никому не удастся отнять у меня воспоминание: оно моя собственность, — я дорого заплатила за него.

Мы холодно расстались… И вот я опять вступила в грустную, одинокую жизнь, более грустную и холодную, чем была она прежде;— тогда я еще надеялась, жаждала любви, а тут уж и надежды не было, и любовь моя, схороненная в глубине сердца, мучила и терзала меня. Все мне надоело, все, окружающие меня, сделались мне несносны, противны, я рада была скорому отъезду в деревню…"


Через три года после этой истории Екатерина Александровна вышла замуж за А.В. Хвостова, с которым познакомилась еще во время своего первого счастливого выезда в свет. Никогда она не обвиняла М.Ю. Лермонтова в случившемся и не говорила о нем дурно.
Tags: аристократия, балы и маскарады, головины, дворянство, долгоруковы, лопухины
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments