Княжна Элиза (duchesselisa) wrote,
Княжна Элиза
duchesselisa

Category:

Императорская семья в воспоминаниях американской художницы


Амалия Кюсснер Кудерт


Амалия Кюсснер Кудерт (1863-1932) - американская художница, писала портретные миниатюры королевских особ и знаменитостей. В 1899 году приезжала в Петербург, где написала порты Императрицы Александры Федоровны и Императора Николая II. Её воспоминания о сеансах у Великой княгини Марии Павловны и в Зимнем дворце были опубликованы в США в 1906 году.


Совершенно неожиданно в марте 1899 года меня позвали в Россию, для того, чтобы написать миниатюру Марии Павловны, супруги Великого князя Владимира, дяди царя. Две недели спустя я уже была в Санкт-Петербурге. Там еще царила зима, и воздух был наполнен мелким снегом, что делало город несколько мрачным. Мои первые впечатления были унылыми, и Великая княгиня впоследствии сказала мне, что она считает эти преобладающие серо-белые тона причиной меланхолии, которая так характерна для русского темперамента.

Я вошла в гостиную, где была очень сердечно принята Великой княгиней, которая протянула мне руку и заговорила на прекрасном английском языке. Не стоит даже говорить о том, что она красива. Красота её хорошо известна, но она оказалась еще ослепительнее, чем я предполагала. В её облике было что-то такое, что заставляло меня думать о том, что я видела её прежде, но я ничего ей об этом не сказала, вскоре это первое впечатление забылось и я занялась деталями миниатюры. Не могу сказать точно, как мне в голову пришла идея окутать её шею коричневым тюлевым шарфом наподобие того, как это было на знаменитом портрете королевы Луизы. Когда я предложила это, я заметила невероятное сходство между лицом Великой княгини и этим портретом. Я допустила вольность, позволив себе сказать об этом Великой княгине. Она, явно обрадованная этим замечанием, улыбнулась и сказала, что никто прежде не замечал её сходства с королевой Луизой, которая была её прабабушкой.




Портрет Великой княгини Марии Павловны


На следующее утро должен был состояться сеанс позирования, но когда я уже была готова на него отправиться, у моих дверей послышался такой невообразимый шум, грохот шагов, громкие слова и звон сабли, что я была встревожена и очень удивилась, что весь этот шум произвел один единственный человек. Он прибыл из Зимнего дворца и принес письмо, вызывающее меня к царице, которая хотела, чтобы я написала для нее миниатюру. Я должна была отправиться именно в то время, на которое был назначен сеанс у Великой княгини. Смутившись и не зная, что делать, я поспешила сообщить Великой княгине об этом. Она тотчас же успокоила меня, сказав, что её миниатюру можно отложить, пока портрет царицы не будет завершен.

Вот так, в то мрачное, снежное мартовское утро 1899 года, я подъезжала к Зимнему дворцу. Петляя по мрачным серым улочкам, русские лошади бегут очень быстро. Я была удивлена и немного напугана тем, что меня поприветствовала полиция. Мы, американцы, слышали разные ужасные истории о том, как в России смотрят на всех иностранцев, и я удивилась, что полиция меня приветствовала. Я еще больше волновалась, выходя из кареты у огромного входа и проходя через большой зал, заполненный офицерами и солдатами.

Меня поприветствовали молчаливым поклоном и провели в приемную, где меня ожидала фрейлина. Разговаривая с ней, я упомянула тот факт, что полиция приветствовала меня по дороге во дворец, сказав, что не могу придумать никаких причин, чтобы они меня вообще заметили.

«Это потому, что вы ехали в Зимний дворец», - сказала она, улыбаясь. "Они знают, кто вы, почему вы здесь и когда должны прибыть. Они также знают, когда именно вы должны покинуть дворец, и если вы не сделаете этого в положенное время, начнется расследование".


Мне, американке, это показалось странным и невероятным по сравнению с нашими идеями свободы, но потом я узнала, что это было именно так. Однажды за обедом я познакомилась с аристократом высокого ранга, который тогда был начальником полиции. Он сказал мне, что ему лично докладывают о передвижениях всех важных людей в Санкт-Петербурге.

«Ну, в таком случае я не хотела бы быть важным человеком», - сказал я. «Но вы им являетесь», - ответил он. «Вы каждый день бываете Зимнем дворце, тесно общаетесь с царем и царицей».

Затем, чтобы доказать, что он сказал правду, он начал рассказывать мне, где и в какое время я была и что делала в тот день. Он напомнил мне, что я заходила в небольшой магазин на Невском, чтобы купить шляпку, и, не сумев объясниться с продавцом, попросила помощи у джентльмена, который также был в магазине и говорил по-русски.

Но у меня было мало времени, чтобы обсудить методы русской полиции с милой фрейлиной. Появился дежурный, чтобы предупредить о появлении царицы. У двери большой гостиной стоял нубиец в национальном костюме, вооруженный многочисленными мечами. В центре гостиной стояла царица и, казалось, ждала меня. Она протянула руку и поприветствовала меня так же любезно и просто, как это сделала Великая княгиня. Воистину, величайшие из тех, кого я знала, всегда были самыми добрым и простыми. Она была одета очень просто в красивое чайное платье, какие любая молодая жена и мать носили дома. Единственными ее украшениями были большие жемчужины в ушах и кольцо с великолепным звездным рубином. Это был ее любимый драгоценный камень.

Облик царицы хорошо известен у нас в стране, хотя из всех коронованных особ её фотографии публикуют значительно реже остальных. Но ни одно изображение, которое я видела прежде, не дает представления о том, как она выглядит на самом деле. Возможно, это связано с тем, что большая часть её красоты исходит от изысканного оттенка ее лица и тонкого очарования, которое невозможно изобразить и непросто описать. Она очень высокая и стройная, прекрасно сложена. Её черты почти греческие по своей правильности, и естественное выражение её лица сразу поразило меня своей необыкновенной задумчивостью и томительной печалью, которая никогда не исчезала, даже когда она улыбалась. Её волосы поразительно красивы и пышны, длинные, густые, блестящие, золотисто-коричневого оттенка. Глаза у нее большие, мягкие, сияющие, серо-голубые, с длинными ресницами, и я написала их опущенными, потому что она так застенчива, что почти никогда не поднимает глаз без румянца.

Несмотря на эту застенчивость, Царица впечатлила меня чем-то более глубоким и серьезным, чем просто восхищение красивой, грациозной женщиной. Трудно определить, каким именно было это впечатление, но его можно назвать величием из-за отсутствия более подходящего термина; все это время я чувствовала, что мне выпала большая честь находиться в её присутствии, хотя никто не мог быть добрее или проще во всем, что она говорила и делала. Сказав, что она слышала о моем пребывании в городе, она заметила, что видела репродукции некоторых из моих миниатюр, и хотела бы, чтобы я нарисовала  ее тоже. Она пожелала начать миниатюру побыстрее и сказала, что первый сеанс состоится на следующее утро.






Наверное не нужно говорить о том, что на сеанс я не опоздала; но когда я прибыла в Зимний дворец в назначенное время, императрица уже была готова и ждала. На самом деле, я всегда находила, что коронованные особы были пунктуальнее, чем все остальные, с кем я когда-либо работала. Вероятно, это потому, что у них гораздо больше дел, чем у обычных людей, и все расписано по часам. На этот раз царица приняла меня в своем будуаре. Это была изысканная комната, очень женственная и индивидуальная. Я никогда не видела ничего подобного. Основным цветом был сиреневый - в роскошных шелковых драпировках на стенах, мягких ковриках на полу, шторах на окнах, покрывалах, подушках, рамах картин и даже в самих картинах - везде была лиловая нота. По всей комнате стояли заполненные прекрасными лиловыми орхидеями вазы.

Но у меня не было времени смотреть и восхищаться. Царица сразу начала позировать с необычайным художественным чувством, и она сидела целый час, не говоря ни слова и не чувствуя усталости. Когда я спросила, не утомилась ли она, она ответила, улыбаясь: «Все, что делаешь надо делать хорошо». Затем раздался звук открывающейся за мной двери, и я услышала щелчок шпор. Царица подняла глаза с самым сладким румянцем и самой застенчивой улыбкой, говоря: «Император идет». Мне едва хватило времени вскочить, и мое сердце забилось, когда я увидел Николая II. Трудно было понять, что это был Великий Белый Царь, правитель величайшей Империи; он казался таким молодым, хрупким, нежным и таким простым.

Он протянул мне руку так же любезно и просто, как императрица, и он прекрасно говорил по-английски и спросил, как продвигается миниатюра. Я уже поняла, что русская императорская семья в частной жизни общается по-английски. Это не удивительно относительно самой императрицы, поскольку она практически англичанка и выросла в Англии; но я помню, как Великая княгиня Елена, дочь Великого князя Владимира, ставшая впоследствии греческой принцессой, говорила, что не помнит, чтобы она когда-либо говорила с отцом не по-английски. И это исключительное использование английского языка в их личной жизни может объяснить тот факт, что между собой они всегда говорят «Император» и «Императрица» вместо «Царь» и «Царица». Во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы кто-то из Имперской семьи использовал русский титул, и вскоре царь и царица стали для меня также императором и императрицей.





Хотелось бы, чтобы я могла точно описать, что я чувствовала и думала при этом первом внезапном и совершенно неожиданном появлении Императора. В его внешности было что-то, от чего перехватывало дыхание и сильнее билось сердце. Как я уже сказала, он выглядел молодым, нежным и простым. Он был спокоен и прост, глядя прямо на меня уверенными, ясными, добрыми глазами. В тихом достоинстве его осанки тоже была какая-то величественная грация. Прежде всего, он выглядел добрым - в его глазах, в его лице, в его голосе была доброта; доброта сквозила в каждом нежном движении его легкой фигуры.


Говоря о молодости и нежности Императора, я не имею в виду отсутствие силы. Вряд ли вопрос о физической храбрости может появиться в любом королевском деле, поскольку личное бесстрашие является частью воспитания монарха и это присуще королевской крови. В его прямом взгляде и его искреннем голосе чувствовалась духовная сила. Моему возбужденному воображению он казался человеком полностью осознающим вес своей судьбы и несущим тяжелое бремя с большим спокойствием.

Это первое впечатление было, конечно, во многом обусловлено моим личным восприятием, но в моей оценке личности Императора ничего не изменилось после того, как он тоже начал позировать мне для миниатюры, и у меня была прекрасная возможность составить взвешенное мнение. Сидя лицом к лицу с ним в течение двух или трех часов в день, я смогла сформировать нечто вроде истинной оценки того, кем он на самом деле является; поскольку он быстро уставал сидеть молча и говорил совершенно свободно на каждую тему, которая возникла, точно так же, как любой джентльмен сделал бы в сложившейся ситуации. Я помню, что одной из первых тем, на которую мы говорили, была наша война с Испанией, которая была тогда у всех на устах. Меня удивило то, насколько глубоко он понимал американские чувства, насколько ясно он видел нашу точку зрения и как он был знаком с именами и карьерой каждого известного американца. Он выразил свое восхищение нашим национальным независимым характером и мнением. Мне запомнилось, как он сказал: «Вы, американцы, никогда не беспокоитесь о том, что думают другие народы». Он также говорил о ведущих американских газетах, показывая, что хорошо знаком с ними, и я случайно узнала, что вся пресса, которая касается России или императорской семьи, попадает в его личный кабинет. Зная об этом, я смеялась над заблуждением о том, что царя держат в неведении об общественном мнении и текущих событиях. Он говорил на любую тему свободно и естественно. Однажды я упомянула об одной невинной, но забавной сплетне, которую где-то услышала. Он был так удивлен, и, позвав императрицу, которая находилась в соседней комнате, он попросил меня повторить эту историю, чтобы развлечь её, что я и сделала.


Только однажды я почувствовала, что передо мной был Великий Белый Царь Всей Руси, а не обычный человек . В тот раз я упомянул Сибирь, с той ноткой ужаса, с какой американцы, обычно говорят об этом крае террора, поспешно добавив, что это, должно быть, самое тоскливое место, потому что там так холодно и пусто. Император говорил быстрее, чем обычно, и сказал, что напротив, Сибирь - красивый, плодородный край, зеленый и цветущий летом, с бездонными золотыми и бирюзовыми шахтами под богатой почвой. Я не занималась этим вопросом, но впоследствии услышала в обществе, что царь всегда решительно неодобрял отправку заключенных в Сибирь. Он считал большой несправедливостью ассоциировать ее исключительно со страданиями и преступлениями. Я не сомневаюсь в истинности этого, вспоминая, что он тогда сказал мне.

Я убеждена в том, что простые люди знали о доброте царя. Тяжелые, тусклые лица русских крестьян - несомненно, самые угрюмые лица на всей земле - освещались при упоминании царя-батюшки.

Я нашла императорскую чету более бескорыстными, более вдумчивыми и внимательными, чем почти все, кого я рисовала. Для художника-портретиста едва ли может быть что-то более отвлекающее, чем то, когда позу модели тревожат посетители или сообщения. Ничто не мешало моей работе в Зимнем дворце. На сеансах не было других лиц. Только когда сеанс завершался, императрица иногда просила меня дотронуться до колокольчика, который вызывал фрейлину.



Портрет Великой княжны Елены Владимировны


Этот маленький колокольчик был необычайно красив, вырезанный из слоновой кости, с изображением слонов, украшенный золотом и драгоценными камнями, он стоял на нефритовой подставке. Обычно сеансы завершались как раз к обеду, и когда я выходила из Зимнего дворца, я часто видела шествие поваров в белых колпаках и фартуках с накрытыми подносами, они быстро бежали из кухни в апартаменты императорской семьи, чтобы еда не остыла.

Мое пребывание в Санкт-Петербурге совпало с Пасхой, так что я увидела главный праздник русского года. Императрица устроила мне сеанс за день до Пасхи и рассказала о любопытном обычае, требующем, чтобы она целовала каждого члена своей семьи, слуг, а также придворных дам.

Улыбнувшись и покраснев, она описала как слуги, готовясь к этому великому событию, мылись и натирали щеки, и как от всех пахло мылом. Каждая женщина, поцеловав императрицу, дарит ей яйцо. Императрица рассказала также, что Император целует всех мужчин, от самых знатных до самых скромных чинов.

Ее доброта позволила мне спросить, могу ли я передать её двум маленьким дочерям, очаровавшим меня великим княжнам Ольге и Татьяне, небольшой пасхальный подарок. Императрица с радостью согласилась, и я отправила им проволочную клетку в виде большого яйца. Проволока была обвита цветами, а внутри цветочной клетки был живой белый воробей. Когда в следующий раз я увидела Императрицу, она сказала мне, что девочки, впервые увидев птицу, были так взволнованы, что выпустили её из клетки, и не успокаивались, пока Император не поймал её и не отправил обратно в клетку.

Однажды, когда я писала императора, дети вошли и начали танцевать вокруг него, прося фортепиано. Он со смехом напомнил им, что у них уже есть два, и они спокойно приняли отказ. Танцуя они пошли к императрице, которая вошла в комнату, и вытянули свои маленькие губки, чтобы поцеловать её, а затем ушли. Вспоминая эти очаровательные сцены простой и счастливой семейной жизни, неудивительно, что я не узнаю Императора, которого я знаю, в Царе, о котором я с тех пор читала. Более того, я видела своими глазами, как простые люди любят Императора.

Чтобы не утомлять императора лишний раз, я попросила, чтобы он отправил в мою гостиницу мундир Преображенского полка, который он обычно носил, и в котором я его рисовала. Мундир принес мне его старый камердинер, который также был камердинером его отца, и когда я завершила с униформой, этот же камердинер пришел, чтобы забрать его обратно в Зимний дворец. Затем произошла очень любопытная сцена. Перед тем как покинуть мою комнату, преданный слуга расстелил форму на столе и снова и снова перебирал её, дюйм за дюймом, прощупывая ткань рукой. Он не объяснил, что он делает, но я поняла, что это был его способ убедиться, что в одежде не скрыто ничего опасного. Мне было больно думать, что такие меры предосторожности необходимы для такого доброго человека, каким казался мне император.

Но как раз в этот момент выяснилось, что салфетка, в которую была завернута форма, пропала. Она была очень большая и красивая, с богато расшитыми имперскими гербами размером с руку. В полном смятении я перевернула мою комнату, вызвали горничных и официантов, но салфетку найти не удалось. Наконец я послала за владельцем гостиницы и, объяснив, сказала, что должна сообщить об этом в Зимний дворец. Он вышел назад, кланяясь и протестуя, и через несколько мгновений салфетку молча вернули. Я не думаю, что владелец имел какое-либо отношение к её исчезновению; но он, скорее всего, пригрозил кому-то из слуг, и салфетку вернули. Тем временем, седой и серьезный старый камердинер стоял рядом за столом, положив руки на униформу своего Государя.


"The Human Side of the Tsar" by Amalia Kussner Coudert
Century Magazine Volume LXXII, 1906
Tags: romanovs, императрицы, романовы, царская семья
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments